<< - вернуться на главную || << - вернуться к списку статей Венец московской
школы В.К.: Полагаю, что, если опросить меломанов во всем мире, то словосочетание «русская духовная музыка» в большинстве случаев вызовет первую ассоциацию именно со «Всенощным бдением» Сергея Рахманинова. Во всяком случае, одну из первых – точно (наряду с его же «Литургией» и подобными циклами П. И. Чайковского). Конечно, можно возразить, что «самое знаменитое» еще не означает автоматически «самое лучшее»: ведь здесь имеет значение тот факт, что Рахманинов и Чайковский – светские композиторы первой величины, имена которых знает весь мир, и в силу этого любое их произведение просто обречено быть более известным, чем подобное, но принадлежащее перу не столь популярному. Но, с другой стороны, А. Д. Кастальский – самый яркий и авторитетный представитель «новой московской школы» церковной музыки – назвал «Всенощную» Рахманинова «венцом московской школы»! Это очень серьезное признание, к которому нельзя не прислушаться. Тем не менее, в церковно-певческой среде отношение к этому опусу великого композитора весьма неоднозначное, большей частью – отрицательное. Особенно в плане допустимости его звучания непосредственно за богослужением. Чаще всего «Всенощное бдение» рассматривают как произведение для концертного зала, а не для храма. И доводы для такой точки зрения имеются вполне веские… Что Вы скажете? А.П.: Для начала немного уточним понятия. То богослужение, которое несколько последних веков совершается в наших приходских храмах и называется Всенощным бдением, по сути таковым не является. Сейчас, от длившегося когда-то действительно всю ночь богослужения, остался только конспект. Следовательно, подходя с пониманием к сложившейся в силу различных обстоятельств современной практике, мы также должны пытаться понять и осмыслить явления церковной культуры, которые на первый взгляд с этой практикой не совсем сочетаются. «Всенощное бдение» – название, конечно, условное. По сути это некоторые так называемые неизменяемые песнопения Вечерни и Утрени. У Рахманинова эти песнопения изложены так, что врядли возможно их органичное сочетание с той практикой, которая сложилась на сегодня в нашем богослужении. Но является ли это недостатком музыки Рахманинова? Скорее наоборот. Творение Сергея Васильевича, на мой взгляд, это музыка услышанная и записанная человеческим духом, которая ставит на первое место слово Священного Писания и молитвы, и в силу этого никак не являющаяся светским произведением. Несколько девальвировали труд Рахманинова частые обращения к нему многочисленных, воспитанных на гуманистических идеалах светских коллективов. Ведь мы слышим то, что слышим, и, к сожалению, обычно нецерковность исполнения приписываем самому произведению. А записей исполнения «Всенощной» Синодальным хором, которые потрясли Москву в 1915 году, не осталось. То, что эта музыка по своей сути подлинно церковная, у меня сомнений нет, но адаптация ее к современной церковно-певческой среде, где господствует (что совсем не плохо) эстетика XIX века, остается вопросом. В.К.: Надо сказать, что жанр авторской «Всенощной» (цикла неизменяемых песнопений воскресного бдения) гораздо «моложе» подобного цикла для Литургии, который возник и быстро стал развиваться еще в конце XVII века – практически сразу после воцарения на русском клиросе партесного пения. А вот история авторских «Всенощных» к 1915 году насчитывала всего тридцать с небольшим лет – первым в этой области стал в начале 1880-х П. И. Чайковский. Правда, этот его опус творческой удачей трудно назвать, но зато он многих подвиг на работу в этом направлении. В том числе и Рахманинова, в судьбе которого Чайковский вообще сыграл огромную роль. Скажите, Алексей, а что, по Вашему мнению, отличает «Всенощную» Рахманинова от аналогичных сочинений приблизительно той же эпохи: Архангельского, Чеснокова, Никольского, Гречанинова? А.П.: Наверное, главное отличие Рахманиновской духовной музыки заключается в невероятной свободе музыкального письма. Причем, не в бунтарской свободе реформ как самоцели, не в надменной профессиональной свободе гениального композитора, решившего «обставить» современников. Я бы сравнил эту свободу со свободой разговора многострадального Иова с Богом, когда Иов спрашивал, а Бог отвечал ему. И в силу этого отличие заключается в невероятной и восхитительно непонятной глубине прозрения «светского» композитора в тайны, которые пытается осмыслить богословская традиция. В.К.: Алексей, Вы начинали свой регенский путь в храме «Всех скорбящих Радосте» на Ордынке, который был особо известен в те времена благодаря хору Н. В. Матвеева. Там было практически единственное место в Москве, где периодически звучала духовная музыка Рахманинова и Чайковского. Вы были свидетелем исполнения Матвеевым именно «Всенощного бдения»? А.П.: Да, Вы правы. Около тридцати лет вживую «Всенощную» Рахманинова можно было услышать только один раз в год в упомянутом Вами храме. Я застал последние годы этой традиции. К исполнению музыки Рахманинова за богослужением хор готовился заранее. Я со свойственным мне любопытством тайно пробирался в храм и в темном углу впитывал то, что слышал. Репетиции в пустом храме производили на меня гораздо более сильное впечатление, чем последующее, возможно более эмоциональное исполнение этой музыки на службе. Здесь было много народа, блеск паникадил и позолоты иконостаса в стиле ампир – и все это не сочеталось с музыкой, требующей тишины и покоя. Как сейчас слышу «Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим…», плывущее под сводами пустого полутемного храма и уносящее душу в полумрак купола. В.К.: Советскими искусствоведами любое обращение к духовным и церковным темам великих поэтов, писателей, художников и композиторов стандартно трактовалось в том духе, что они, мол, использовали это как повод воспеть «гуманистические идеалы», «общечеловеческие ценности» и т.п., но сами, конечно же, мракобесием (сиречь верой в Бога) не страдали… Сейчас, слава Богу, другие времена. Однако, ныне нередко можно встретить перекос в противоположную сторону, когда тех же людей поголовно пытаются нарисовать глубоко верующими, православными и церковными. Что далеко не всегда было так… Поэтому постараемся быть беспристрастными. Что мы знаем о религиозности автора самого известного русского духовно-музыкального сочинения, т.е. Рахманинова? А.П.: Свидетельств о религиозности автора «Всенощной» почти нет. Я знаю лишь два. Первое – это неформальный подход к исповеди перед вступлением в брак. Сергей Васильевич попросил принять его исповедь знаменитого тогда и ныне почитаемого верующими отца Валентина Амфитеатрова. И второе свидетельство – духовная музыка, которая писалась не по принуждению, не на заказ, а по велению сердца. Других свидетельств нет. Но нужно ли их искать, когда при желании все можно услышать? В.К.: Когда в феврале 1915 года регент Синодального хора Николай Михайлович Данилин впервые познакомил певчих с музыкой «Всенощной», проиграв партитуру на рояле, то заметил: «Это только кажется, что трудно. Трудно исполнять на рояле, а в хоре легко». Конечно, учитывая высочайший класс синодальных певчих, это может быть и так. Однако, вообще мне с этим трудно согласиться. П. Чесноков, например, или А. Архангельский – это были люди, которые многие годы работали с хором и великолепно изучили свойства этого уникального «инструмента» – что для него удобно и органично, а что нет. И это глубокое знание специфики хора ясно видно в их сочинениях. Рахманинов же практикующим регентом никогда не был (хотя, кстати, первым исполнением своей «Литургии» Рахманинов дирижировал сам), и его музыкальное мышление было в большей степени инструментально-оркестровым, чем хоровым. Во всяком случае, мне, глядя на партитуру «Всенощной», совсем не кажется, что это произведение является для хора «легким». Тем интереснее услышать комментарий на эту тему регента, постоянно исполняющего эту музыку, – т.е. от Вас. А.П.: Я согласен с этим. Более того, по моему мнению, «Всенощное бдение» невозможно для исполнения на уровне авторского замысла. Эта музыка написана как будто для ангелов, колоколов, стихий небесных и земных, которые пронзают и озаряют, как нетварные лучи, слова Божественного Откровения. К этой музыке, так же как и к святости можно только пытаться приблизиться, и с каждым шагом будешь открывать все новую красоту и понимать, как ты еще далек от истины. Но спросите любого певца – какое духовное произведение интереснее всего исполнять? Ответ будет почти всегда одинаков – «Всенощную» Рахманинова. Эта музыка притягивает к себе, как магнит, и ее хочется петь снова и снова. Уже много написано о том, что песнопения «Всенощного бдения» основаны на древних распевах, но само по себе это не прорыв. Все направление Московской школы было нацелено на гармонизацию и использование в композиции духовной музыки Знаменного и прочих распевов. Но ни у одного автора вы не найдете такого переплетения голосов, такой полифонии подлинных распевов. Здесь вы не встретите просто главную партию (чаще всего сопрано) и аккомпонимент (другие голоса): каждый голос (а их у Рахманинова 12), как человек в жизни, ведет свою единственную главную для него партию. И все вместе эти голоса сливаются в единую неповторимую Божественную симфонию. Поэтому не смотря на безусловную вокальную трудность исполнения, певцы очень любят этот цикл, как каждый из нас любит саму жизнь, невзирая на все связанные с нею скорби и тяготы. В.К.: Алексей, с одной стороны, Вы записали «Всенощное бдение» на компакт-диск и неоднократно исполняли его в концертах – в частности, 19 сентября вновь сделаете это в Большой зале Московской консерватории. С другой стороны, эту же музыку Вы используете, целиком или частично, за богослужением в храме. Вы делаете какую-либо разницу в манере исполнения в столь разном «контексте»? Тот же вопрос, впрочем, относится и к песнопениям Чеснокова, Чайковского и др. А.П.: Разница, наверное, есть – в силу воздействия на меня и хор факторов связанных с различной атмосферой мест исполнения. Но специально я этой разницы не делаю, и в идеале ее, наверное, не должно быть. Любое исполнение духовной музыки – исполнение в первую очередь для Бога, где бы ни находился сам исполнитель. Должна возникать (говоря схематично) вертикаль, а слушатель или молящийся может быть вовлечен в это действо – быть соучастником этого восхождения. В отличие от этой схемы, взаимоотношения исполнителя со слушателем в чисто светских концертах строятся в форме диалога – по горизонтали, хотя все это весьма условно. В первую очередь все зависит от каждой конкретной личности и от внутреннего устроения как исполнителя, так и слушателя, хотя исполнителя в большей степени. В.К.: Кстати, о Вашем предстоящем концерте в Большой зале 19 сентября: он посвящен памяти Евгения Светланова. Почему основой программы является «Всенощная»? Ведь покойный маэстро над этим произведением никогда не работал, да и вообще был оркестровым дирижером, а не хоровым. А.П.: С Евгением Федоровичем мы оказались связаны, неожиданно для меня, в последние дни его жизни. Этой весной в Лондоне проходил фестиваль русской культуры, который открывал наш хор исполнением именно «Всенощной» Рахманинова в соборе св. Павла. На следующий день в рамках этого фестиваля Светланов последний раз поднялся за дирижерский пульт. Символично, что тоже исполнялась музыка Рахманинова - кантата «Колокола», последняя часть которой говорит о тайне смерти, являясь своего рода реквиемом. Уже через пару недель лондонские газеты писали: «Колокола отзвонили по патриарху русской музыки». По прошествии полугода, я думаю, будет уместно уже здесь в Москве исполнить «Всенощную» в память о Евгении Федоровиче, как ярчайшем представителе, я бы сказал, «Синодальной школы» исполнительства русской музыки – наряду с Головановым, Александровым, Свешниковым, Матвеевым. К этой традиции принадлежал и сам Рахманинов, который, как известно, хотел, чтобы его проводили в последний путь исполнением «Ныне отпущаеши» из «Всенощного бдения». |